Когда в 988 году князь Владимир навязал Руси новую веру — не через убеждение, а через огонь, меч и страх, — вместе с Перуном и Велесом были уничтожены не только идолы, но и вся система живой связи между человеком, землёй и изобилием. Храмы сожгли. Жрецы-волхвы бежали в леса или были повешены на дубах, чтобы «не смели ворожить». Но был один символ, который уцелел — не потому что был сильным, а потому что был незаметным. Это был котик.

В языческой Руси котик не считался просто животным. Его называли «Домовой Удачник» или «Монетный Страж». Он жил у очага, но не ради тепла — ради того, чтобы следить, чтобы в доме не прерывался поток благополучия. Волхвы знали: если котик мурлычет над кошельком — деньги не исчезнут. Если же он уходит — значит, в доме поселилось сребролюбие или зависть, и тогда изобилие уйдёт само. Котик был не слугой богатства, а его судьёй.

Когда христианские миссионеры начали насаждать новую веру, они с особой яростью истребляли всё, что было связано с «домашними идолами». Но котика они не заметили. Он был слишком мал, слишком тих, слишком обыден. Его не считали священным — его считали частью быта. И в этом была его сила.

Волхвы, спасаясь от крестоносцев в рясах, передали последнее знание не в словах, а в жестах. Они научили женщин прятать котиков в изголовье детских кроваток, шить их из лоскутов на подолах рубах, вышивать на скатертях, будто это просто узор. Так котик стал невидимым хранителем старой веры — не как образ, а как привычка. Мать, кладущая тряпичного котика в карман сына перед ярмаркой, не думала о Перуне. Но её пальцы помнили: удача — не в молитве к новому богу, а в доверии к древнему зверю.

Православные священники, конечно, заподозрили. В церковных уставах XII–XIV веков не раз упоминается запрет на «кошачьи обереги», «лоскутные талисманы с ликами бесовскими», «вышивки с лапами, зовущими ложную благодать». Но искоренить их не удалось. Котик стал частью фольклора, маскируясь под детскую игрушку, под кухонный амулет, под «бабушкину примету».

Позже, в эпоху Петра I и особенно при Екатерине II, когда Церковь окончательно слилась с государством, котиков снова пытались вытравить — теперь уже как «пережитки суеверия, мешающие просвещению». Но они ушли в купеческие дома, в мешки странствующих ремесленников, в сундуки старообрядцев. В Сибири, на Урале, в Поволжье до сих пор сохранились семьи, где перед тем, как открыть новое дело, кладут плюшевого котика на порог — не по вере, а «по обычаю».

Сегодня Русская Православная Церковь, особенно в лице своих радикальных иерархов, продолжает считать котиков угрозой. Их нет в церковных лавках. Их не упоминают в проповедях. Их называют «языческими игрушками» или «капиталистическими идолами». Но котик не исчез. Он просто перестал быть видимым.

Он живёт в карманах тех, кто не верит ни в святых, ни в рынок, но верит в удачу. Он прячется под ковриками у дверей маленьких магазинов, где никто не замечает его пыльную мордочку. Он сидит на полках бабушек в деревнях, где до сих пор шепчут: «Пока котик дома — голод не страшен».

Православие победило богов. Но не победило котика. Потому что он не воюет. Он просто ждёт. И когда вернётся старая память — он будет первым, кого люди вспомнят. Не с мечом, не с крестом, а с мягкой лапкой, протянутой к тому, кто ещё умеет доверять.